Глава 35

С переходом Ани в другую школу с ней перешла и ее известность как педагога, владеющего необыкновенной методикой обучения и воспитания детей с первой школьной парты. Эта методика настолько поднимала образовательный

и интеллектуальный уровень учащихся, что их превосходство ощущалось потом до конца обучения в школе. И первый же ее выпуск в новой школе стал предметом обсуждения на учительской конференции. В этой школе гордились приобретением такой учительницы и всячески пропагандировали ее методику. К Ане стали приезжать обменяться опытом учителя из разных городов, а иногда и ее приглашали приехать рассказать, как надо общаться с самыми маленькими школьниками, чтобы первые четыре класса не остались только, как время изучения букварей и упражнений в чистописании.

После перехода Ани в другую школу, Женя, отработав в пушкинских парках до начала учебного года, переехал жить в маленькую комнатку Степана Егоровича, поступил в соседнюю школу, окончил ее без троек и поступил в военно -морское училище. Наступило, казалось бы, время и для Ани душевно успокоиться. Однако тут же пришла беда, причиной которой, была сама Аня. Трещина возникшая в отношениях между нею и Степаном Егоровичем, когда она выразила ему свое недоверие в его достойном поведении в дни войны, разрослась, и, в конце концов, стала неодолимой. А все это произошло от того, что сама Анна была бескомпромиссной патриоткой, не прощающей ни малейших колебаний в верности родине. При этом она умела спокойно и твердо постоять за себя. Степан Егорович, напротив, никогда не вступал в споры с дирекцией, мирясь со многими несправедливостями по отношению к себе, отстаивая только свое главное дело – заниматься биологическими опытами. Вечно занятый своей наукой, мало обращающий внимание на свой внешний вид, просиживающий ночи напролет за описанием опытов выращивания холодостойких культур, целый день окруженный ребятами из ботанического и зоо кружков, он никак не подходил на роль героя. К тому же вспоминался давнишний горький и смешной случай спуска Степана на парашюте... И вот вдруг столь опасная, героическая работа в подполье... Забывалось, что и тогда, на парашютной вышке, он показал, что способен преодолеть себя. А потому как-то не укладывалось в ее голове, что такой скромный в обыденный в жизни человек способен на подвиг. К сожалению, ребята, с которыми Степан Георгиевич действовал в подполье, отыскались слишком поздно.

Первым объявился Леня Кабанин. Аня встретила его весной на Пушкинском вокзале. Леня очень обрадовался встрече. Оказалось, что не найдя жилья в Пушкине, он поселился в небольшом поселке Тярлево, рядом с Павловском.

– Женился я, Анна Евгеньевна. Работаю в Павловске. Вожусь с детьми. В Пушкине почти не бываю. Нога побаливает. Мне бы надо повидать Степана Егоровича. Понимаете, Анна Евгеньевна, на Степана Егоровича донос пришел в КГБ от некоего Перьева о том, что он видел, как Костров раскатывал в Пушкине на велосипеде во время оккупации. Мне еще в первые дни после войны приходилось обращаться в КГБ, чтобы снимать подозрения с тех, кто работал с Игорем Рыбаковым. Это теперь уже все о нем знают, как о герое. А тогда работа подполья в Гатчине только-только начинала раскрываться. Многим требовалась защита от доносов. Вот меня и теперь вызвали спросить, не знаю ли я, кто такой Перьев? Я сказал, что его-то я хорошо знаю, еще с оккупации. Почти все жителей выселили, но он оставался в Пушкине и жил на улице Революции. На ней кажется, только один его дом и уцелел. Перьев пытался завязать связи с рабочими из нашего лагеря. Их присылали в Пушкин на разгрузку вагонов. Но от Рыбакова мы знали, что Перьева надо опасаться. Он в контакте с немцами. Вот я в пушкинском КГБ все это и рассказал. Оказалось, что там служит ученик Степана Егорыча. Он-то это дело и разбирал. Он меня, конечно, выслушал, а потом говорит: «Нет, ты представляешь, и такой гад на Кострова донос накатал! Не буду Степана Егоровича трогать. Ему и так досталось. Если заскочишь к нему, передай привет от Тиханкова. А с Перьевым мы разберемся». Ну, вот я и приехал рассказать обо всем Степану Егорычу. Как бы мне его повидать?

– Степан Егорович сейчас в Ленинграде. Там у него опытный участок при школе.

– Жаль. Я давно уже собирался его навестить. Он же и меня, и всех, кто был в нашей лагерной группе, спас. Вот так посмотришь на человека – и с виду никогда не подумаешь, что у него столько выдержки и смелости. А он нас, своих учеников, как малышей, под свое крыло взял. Когда всех собранных в Пушкине мужчин, и нас в том числе, пригнали в Гатчину, то заперли всю колонну в небольшом помещении с решетками на окнах. Набили народу столько, что можно было только стоять. Так нас продержали два дня. У некоторых ребят не хватало сил стоять, но и упасть они не могли. Вот и висели они на плечах рядом стоявших. Степан Егорыч имел с собой бутылочку с рыбьим жиром и передавал наиболее ослабшим по ложечке. Да, натерпелись мы тогда... Просто не верится, что выжили.

– Вот что, Леня, – прервала Кабанина Аня, – пойдемте ко мне. Там вы мне все и расскажите. А то ведь про мужа всякие сплетни распускают... И люди-то все такие, кому , вроде бы, и не верить нельзя.

– О, Анна Евгеньевна! Это я хорошо понимаю. Мне и моим товарищам... Да вы кое-кого знаете. Они из нашего довоенного дома: братья Григорьевы, Леша Кислицын... Так вот, нам-то было легко. Мы напрямую с разведкой были связаны. Поэтому про нас хорошо знали, кто мы такие, и к нам было не подкопаться. А вот многих других людей, кто работал на нас, добывая разные сведения, приходилось выручать, доказывать, что это свои люди.

– Ну, что ж, Леня, пойдемте, здесь недалеко.

И Леня, припадая на короткую ногу, пошел за Аней.

Дома Аня усадила Леню за стол, и он за кружкой чая снова стал вспоминать о той тяжелой полной риска жизни..

– Так вот. Простояли мы, как сельди в бочке, два дня. На третий день нас полуживых перевели в длинный барак. Посредине коридор, а по бокам камеры. Я сразу, как стали на работы выводить, подобрал в разбитых домах всякие детальки от репродукторов и собрал приемничек. Приемник

спрятал в подушку. Лягу и слушаю советское радио. И как-то утром меня застал за этим занятием наш капо. Дурак полный, но и шкурник тоже полный. Выбежал в коридор – барачной охране докладывать. А тут как раз навстречу идет гауптман с двумя солдатами. Гауптман командовал перегрузочной базой, где мы работали. Часто с утра проверку делал. За чистотой следил. Все же мы дело с продуктами имели. Капо сдуру бросился к гауптману и стал кричать: «Понимаете, сволочь! Приемник завел. Радио слушает. В подушке прячет.!» – И тычет рукой в сторону нашей камеры. Гауптман слушает и ничего не понимает. Оглядывается, а переводчик где-то отстал на минуту. И тут выходит Степан Егорыч и спокойно так, по-немецки, объясняет офицеру, что «этот русский» кричит, что вы все сволочи, что всех вас надо уничтожать. А дурак в раж вошел, все кричит и кричит, – не понимает, что преданность тут ни причем, что главное субординацию надо соблюдать. Русскому лагерному рабочему выскочить из строя, броситься с криком к немецкому офицеру …! Немыслимая дерзость! У немцев не то что у нас – упал в ноги начальству и давай ему про всех и вся доносить, а он тебя за это по головке будет гладить. У них все по команде, все строго нормировано. Гауптман, хоть и не был злодеем, как многие другие, но от такой выходки вскипел не на шутку. Выхватил пистолет и всадил две пули в капо. Мы все стоим – ноги как вата и в горле пересохло. И вдруг появляется Игорь Рыбаков. Мы с ним по школе хорошо были знакомы. А тут вижу его переводчиком. Удивился, конечно. Тогда-то мы еще не знали, что он «свой». Гауптман с ним переговорил, показал взглядом на Степана Егорыча и вместе с солдатами пошел к выходу. Рыбаков передал его приказание убрать труп, а Степана Егорыча, подозвал к себе, что-то сказал по-немецки и подал ему какую-то бумажку. Потом мы узнали, что это был пропуск в комендатуру с указанием времени, когда нужно явиться. Вот так через Степана Егорыча мы и связались с Игорем. Так что, Анна Евгеньевна, считайте, что Степан Егорыч второй мой отец. Да и всем бы за это радио досталось.

Леня на минуту замолчал, взял осторожно из вазочки печенье и стал, откусывая по кусочку, запивать его чаем. Аня вздохнула, отметив про себя, как светятся глаза Лени, когда он говорит о Степане Егоровиче. – «Да, – думала она, – Степан, конечно, не герой. Он искренне оборвет того, кто попробует приписать ему некие исключительные заслуги. Он просто человек совести, что выше даже страха. Он просто пойдет туда, куда пошлет его долг, не задумываясь ни о смерти, ни о геройстве.

– Нас выдала какая-то женщина, – покончив с печеньем продолжил рассказывать Леня. – Сейчас пытаются установить ее фамилию. Из-за нее многих арестовали. Добрались и до Рыбакова, и до Степана Егорыча. Пытали недолго. Тут как раз началось какое-то наше наступление на Гатчину, и всех в спешном порядке расстреляли. А Степана Егорыча, за то что он задержался при выходе из камеры, избили рукояткой пистолета и, посчитав мертвым, стащили в гору трупов. Наступление оказалось неудачным, и в пустой тюремный барак загнали женщин. Им было приказано захоронить убитых. Когда стали хоронить, вдруг заметили, что один из расстрелянных жив, и как-то сумели его спасти. Это и был Степан Егорович. Вскоре мы узнали через своих ребят, что он объявился в Тайцах под другой фамилией. Мы даже установили с ним связь. Но через некоторое время Степан Егорыч неожиданно пропал. И уже после войны я узнал, что его отправили в Германию в концлагерь.

– Ну, а вам-то как выжить удалось?

– Во-первых, никто из группы Степана Егоровича не был арестован. И потом мы были все же в рабочем лагере. Там порядки были полегче, чем у пленных, и в охранниках под конец войны служили, в основном, пожилые немцы, которых наспех переодели в солдатскую форму. Они не зверствовали так, как молодые солдаты, набитые «идеями». Ну, а когда стали приближаться наши, охрана укатила с последним продуктовым составом вместе с продуктами.

Они еще долго говорили и о днях войны, и о днях сегодняшних, вспомнили и довоенную жизнь – друзей, соседей, которых поглотила война.

– Вот странно, – глядя на окно, словно из него исходили картины прошлого, задумчиво проговорил Леня, – ведь и жили до войны бедно. А наша семья и вовсе в подвале. Подоконник, помню, сантиметров десять от земли. А время было веселое. Весь двор – как одна семья. Случись что – обязательно придут на помощь. Теперь вот и квартира отдельная, и все удобства при ней. И работа жить позволяет без заботы о завтрашнем дне... А вот той довоенной радости , ожидания чего-то необыкновенного, героического уже нет.

– Да, – согласилась Аня, – что-то, видимо, отняла у нас война. А может быть, просто погибли те люди, которые несли в себе дух того времени. А без них и жизнь стала иной.

Они обменивались воспоминаниями еще какое-то время, но,

наконец, Леня взглянул на часы, заторопился домой, и, прощаясь, обещал непременно снова наведаться, надеясь все-таки встретиться со Степаном Егоровичем.

Оставшись одна, Аня машинально прибрала стол, где-то стерла пыль, переставила мелкие безделушки на серванте, полила цветы и надолго остановилась у своего любимого окна.

– Что-то мой Стеша стал приезжать все реже и реже, – думала она, глядя на просыпающийся от зимней спячки сад. – Видимо, не только ботанические опыты удерживают его в Ленинграде. И упрекнуть его мне не в чем. А ведь именно теперь я понимаю, как тяжело мне будет без него. Он такой домашний, свой, бескорыстный и безотказный. И как мало любви я подарила ему. Ну что ж, будь, что будет!

Категория библиотеки: