Глава 41

На следующий день, позавтракав с Терентьевной и сделав ей на ноге перевязку, Аня, чтобы не разводить тоску в разговорах с Терентьевной, взяла легкую подстилку, полотенце, надела белую панамку и вышла из дома с намерением спуститься к Сейму и искупаться. С крыльца ей открылась безрадостная картина окраинной улицы, исполосованной глубокими следами тележных колес, кое-где заросшей хилой травкой и удручающе безлюдной.

Оглядывая улицу, Аня на минуту задержалась на крыльце, и тут услышала звук открывшейся калитки в воротах соседнего дома. Она обернулась и увидела выходящего на улицу Игоря Николаевича.

– О! Анна Евгеньевна! – воскликнул Игорь Николаевич. – И куда «мы» собрались?

– Да вот, хочу спуститься к Сейму. Дома уже скука заела. С утра сделаешь перевязку хозяйке, а потом не знаешь чем заняться. У Лидии Терентьевны, к сожалению, нет ни одной стоящей книжки. Даже почитать нечего. Ну вот и решила пройтись к реке, а может быть, даже и искупаться. С утра не очень-то и жарко, но к полудню, думаю, потеплеет.

– Если загвоздка в том, «что бы почитать?», то зайдемте ко мне. У меня, не хвалясь, скажу, богатый выбор. Заодно посмотрите, как «местный интеллигент», к коим меня тут причисляют, может оборудовать свое жилье.

Аня согласилась.

Дом стоял во глубине двора, в нескольких метрах от ворот. С небольшой площадки за дверью, поднявшись на три ступеньки, они вошли в прихожую, откуда дверь напротив вела в комнаты, а та, что слева, во двор прямо к небольшой пристройке, являвшейся мастерской хозяина.

Первая комната, которую можно было бы назвать гостиной, была довольно просторной. Посреди нее стоял раздвижной стол с придвинутыми к нему стульями. Все свободные площади стен были заставлены мастерски сделанными полками с книгами. Из гостиной одна дверь вела в кухню, другая в спальню, а третья в кабинет хозяина.

– Жена у меня умерла, – рассказывал на ходу Игорь Николаевич. – Удивительная была женщина. Настоящий друг. Хорошо, хоть есть дети. А то бы просто умер с тоски. Кстати, дети два месяца отдыхали у меня с внуками. Уехали перед самым вашим приездом. Ну, спальню глядеть не будем, а зайдем сразу ко мне в кабинет.

Игорь Николаевич открыл дверь, и Аня, окинув кабинет с порога, поразилась, до чего он был похож на кабинет ее отца в Судже. Такой-же старинный массивный стол со множеством выдвижных ящиков, со столешницей, обитой зеленым сукном, такая же настольная лампа с голубоватым абажуром, ну, и конечно, книги, книги, книги: на полках, на стеллаже, в книжных шкафах, на столе.

– Ну, вот, – сказал Игорь Николаевич, обведя рукой кабинет, – выбирайте любую.

– Нет уж, Игорь Николаевич, чтобы выбрать книгу из такого изобилия, надо часа два покопаться в вашем «книгохранилище». Да и то вряд ли что-нибудь выберешь – глаза разбегаются. Не знаешь, что и взять. Лучше вы сами мне что-нибудь посоветуйте. Вы уж точно знаете такое, что прочтется на одном дыхании. Времени у меня осталось немного. Значит, нужна книжка, от которой не оторваться.

– Хорошо, я вам дам такую книжку. Я думаю, вы ее прочтете дня за два. Вот она, – Игорь Николаевич потянулся к полке стеллажа и вынул книжку в блекло-серой обложке, – «Уильям Сомерсет Моэм. Бремя страстей человеческих».

Аня взяла книгу, и, как это бывает с любителями чтения, нетерпеливо раскрыла книгу, пробежала глазами по первой попавшейся странице и прочитала: «Его восхищала здравая рассудительность Томаса Гоббса; Спиноза приводил его в восторг: никогда еще он не встречал такого благородного, возвышенного ума, ...». И уже эта, не полностью прочитанная строчка, моментально вызвала в ней интерес много опытного читателя.

– Я чувствую, что эта книга меня не оставит в покое, – улыбнувшись, сказала Анна . – Вы действуете наверняка.

Прижав тяжелую книгу к себе, Аня поблагодарила хозяина и намеревалась уходить, но Игорь Николаевич остановил ее:

– Присядьте, Анна Евгеньевна, – предложил он, подвигая к ней стул, – мы, помнится, не закончили с вами разговор о том, с какой душой мы идем к своим ученикам. Неужели вы целиком поддерживаете то, что сотворили у нас после революции, и вам ничуть не жаль той жизни, в которой прошла наша молодость?

Аня присела на стул, положила книгу на колени, и задумчиво посмотрела в окно, из которого была видна безрадостная картина разъезженной окраинной улицы.

– Молодость, Игорь Николаевич, всегда прекрасна, – точно собираясь с мыслями, произнесла она. – Да и жили мы, слава богу, уже не в рабстве. Мещане...Простите, вы сами из какого сословия?

– Да такой же мещанин, Анна Евгеньевна, как и вы.

– Так вот, мещане в своей среде были даже свободней, чем дворяне или купцы, в среде которых существовало много писанных и неписанных правил, разделяющих людей по разным ступеням родовитости и богатству. Но те из мещан, кому удавалось получить образование, вдруг понимали, в какой интеллектуальной пропасти они находились, и, конечно, пытались примкнуть к более образованному обществу, а этим «более образованным обществом», естественно, были дворяне, свысока смотревшие на тех, кто не вышел родом. Дворяне упрямо не принимали в свои ряды образованных «чужаков», а на простой народ и вовсе смотрели, как на некое природой созданное население, служащее для обеспечения их вольготной жизни. Я в полной мере испытала на себе неприязненное отношение и со стороны некоторых руководителей гимназии, и со стороны богатых гимназисток за то, что бедна, за то, что училась на казенный кошт. Я играла в любительском театре, была хороша собой, и многие молодые люди предлагали мне себя в женихи, но сразу же исчезали, узнав, что я всего лишь бедная мещанка. От мамы, женщины умной, сострадательной, бескорыстно занимавшейся целительством, мне передалось обостренное чувство справедливости. Я не могла спокойно смотреть на огромное количество нищих, стоявших с протянутой рукой на базарах и на паперти, и на босяков ежегодно проходивших через наш город, двигаясь на юг. У меня и в мыслях не было заниматься политикой. Более того, наперекор сословным законам, за мной стал ухаживать офицер из довольно богатой семьи. Мы полюбили друг друга и тайно обвенчались. Но счастье наше было недолгим. Муж погиб в четырнадцатом. И я стала молодой вдовой. Еще не дворянкой, но уже не мещанкой. Незадолго до революции мой младший брат, тоже учившийся в гимназии на казенный кошт, сошелся с революционно настроенной молодежью и познакомил меня с понятием «социальная справедливость». В общем, благодаря ему, революцию я приняла безоговорочно. Испытала восторг от первых демонстраций, от которых исходило непередаваемое чувство народного единения и свободы. Посильно участвовала в ликвидации безграмотности. И верила в счастливое будущее.

– Да-а, – чуть скривив губы в усмешке, произнес Игорь Николаевич, – после такого монолога очень трудно что-то вам противопоставить. Но все же вы согласитесь, что, сметя слой дворянства, мы смели за границу и огромную часть нашей вековой культуры?

– Это несомненно. Но был ли выход? Или вы думаете, что российская элита в один прекрасный день вдруг озаботилась бы своим народом и дала ему всеобщую бесплатную грамотность? Не сомневаюсь, что нашему барству потребовалось бы еще сотню лет для того, чтобы решиться на такое благодеяние.

– Но вспомните, какие типы всплыли на поверхность

сразу после революции. Сколько было напрасных жертв, какая вакханалия грабежей прокатилась по всей стране?

– А типы всплывали именно те, которых наши дворяне воспитали за триста лет своего владычества. Вспомните, у нас крепостное право было отменено в 1861 году, а в Англии в пятнадцатом веке. Есть разница? Не знаю, где вы были во время революции, но у нас во Льгове первые указы Советского правительства были весьма своевременными и полезными. А что касается убийств, то при переходе города из рук в руки, белые сразу же убивали всех большевиков или им сочувствующих, а красные, прогнав белых, убивали тех, кто этих большевиков выдал. В общем, кто из них был лучше, трудно сказать. Кстати, и среди белых, и среди красных были прекрасные люди. Русские люди. Гибель их — трагедия для России.

– Все это так. Революция многим несла большие надежды. Но потом борьба с буржуазией вылилась в борьбу против всякой деловой инициативы, против всякого разумного личного благополучия. У вас отдельный дом? Это уже барство. Но если он уже есть, то не более 600 кубических метров. Мне пришлось обкапывать свой дом при перерегистрации (обмеряли снаружи), так как он на два метра оказался больше нормы. А дом вашей родственницы Терентьевны национализирован, потому что намного превосходит норму. И теперь в него могут прописать на «излишках площади» кого заблагорассудится местным властям.

– Мне Терентьевна об этом не говорила. Но это ужасно! Такая борьба с «буржуазией» – просто глупость!

– А сколько еще таких глупостей есть и множится! Чего стоит предполагаемая реформа по обобществлению домашнего скота?

– Не думаю, что Хрущев на это решится, хотя он оставляет впечатление человека не только малообразованного, но, и вообще, ухитрившегося выйти из народа и не знать его жизни.

– Вот-вот, эти выскочки, «князи из грязи», доведут страну до ручки. Они вцепились во власть и не допустят к ней молодых, образованных и, главное, честных людей.

– Нет, Игорь Николаевич, я настроена не так пессимистично. Дело не в Хрущеве. Дело в том, что тысячи лет люди мечтали построить общество всеобщей справедливости. Что -то вроде земного рая. И впервые такое общество решили создать практически. Однако нести людям благо вовсе не простое дело. Попробуйте силой заставить курящего бросить курить — вы станете его ненавистным врагом. Все знают, что бедному надо помочь, но отнимите у вас насильно что-нибудь для нищего... И дальше в том же духе. К тому же «райское общество» строили не боги, а простые люди, обладающие самыми обычными людскими недостатками, а то и пороками. Но сама попытка построения общества социального равенства, общества без насилия одного человека над другим, является заразительной для всего человечества. И этот опыт человечеством обязательно воспримется, как воспринялся восьмичасовой рабочий день, оплачиваемые отпуска, шестидневная рабочая неделя и многое другое.

– Вы не коммунистка ли, случайно? – насмешливо улыбнулся Игорь Николаевич.

– Нет, нет, что вы! Я еще только осваиваюсь на позициях социализма. Да и боюсь заходить дальше. В «коммунизм» нынче рвутся все больше люди типа Хрущева, а мне не хотелось бы находиться с ними в одной компании. А разоблачение Хрущевым культа личности Сталина кажется мне инсценировкой, которая списала бы его собственные грехи и позволила получить одобрение народа проводить реформы, соответствующие его куцему кругозору.

– Ну и ну! – рассмеялся Игорь Николаевич. – Вот уж не ожидал такого итога после всего, что вы сказали выше. Браво! Выяснилось, что наши далеко расходящиеся мнения в конце концов где-то сходятся. Так что мы почти единомышленники. Ну а мне над кое-чем из того, что вы говорили, стоит задуматься. Может быть, вы в чем-то и более правы. Оказалось, вы еще какой политик! И это учитель начальных классов! Можно только позавидовать тем родителям, чьи дети стали вашими учениками. Однако перейдем к делам насущным. Как там дела у Терентьевны? Есть какие-нибудь сдвиги в лучшую сторону.

– К счастью, да. Я очень давно последний раз использовала мамин рецепт. А его запись, естественно, хранится дома, в Пушкине. И я не была уверена, что запомнила все, что в него входит. Но, видимо, составила мазь правильно. Уже сейчас хорошо видно, что рана Терентьевны стала затягиваться. Исчезли гнойнички. Ранка стала чистой, и края ее уже не такие рыхлые.

– Простите, но я пойду все же на речку. День разгулялся, как я и думала. Надо же искупаться в моем родном Сейме!

Аня спустилась к берегу Сейма, который стал еще выше, но зато сама река, к удивлению Ани, стала заметно более узкой. Аня разложила подстилку на траве у самого края обрывистого берега и невольно засмотрелась на открывшуюся с высокого берега панораму далеко к горизонту уходящего зеленого поля и теряющейся в дальних зарослях камыша змейке умирающего Сейма. Она смотрела и никак не могла понять, что случилось с ее родной рекой? Только много позже она узнала, что львиная доля воды из Сейма отбиралась на охлаждение реакторов первой в стране атомной электростанции. Однако августовское солнце было еще в силе и скоро Аню потянуло к воде. Соскользнув по песчаному берегу, она вошла в реку, но купание не доставило ей удовольствия. Река будто бы потеряла свою живительную силу. И в струях ее не было прошлой прохлады и упругости.

Категория библиотеки: