Гонец от Беловодья (Памятное слово по Александру Ороеву)

В курской деревне Кочановке подо Льговом, где я провожу лето, часто пропадает сигнал. Открыл на мобильнике запоздавшее сообщение о звонке от Веры, дочери давнего своего знакомого, журналиста, прозаика Александра Ороева, перезвонил ей. Новость оглушила. В состоянии депрессии отец оставил на электронной почте последнее сообщение литинститутовскому товарищу «Прощай. Ухожу», покончил с собой из охотничьего ружья и был похоронен на новом Льговском кладбище...

В новом для него положении Саша находился более двух лет, а последние полгода почти не спал, держался на таблетках. Его жене после инфаркта требовалось постоянное внимание, и так случилось, что главную тяготу Саша взял на себя. Смотрел вполглаза, куда во дворе жена пошла, слушал в пол-уха, как она разговаривает по телефону с детьми. В день через день вызывал ей «скорую» - сбить давление, поставить укол.

Прошлой осенью видел его мимоходом у льговской «Пятёрочки» - и не узнал. Он не то чтобы, как у нас говорят, «схудал», - отощал до крайней степени. Рубашка на нём развевалась, как саван. И на мои редкие телефонные звонки отвечал будто спросонья, не узнавая голоса. Уже тогда, как я догадываюсь, он из состояния душевной изнурительности погружался в облако помрачения.

...Знакомство наше произошло в редакции льговской районной газеты, где Саша работал, после моего возвращения с Камчатки. Это был крепкий мужик среднего роста, с округлым лицом явственно азиатского типа с крупными чертами. Живые тёмно-карие глаза, твёрдые губы, чёрные усы скобой, в последние годы проседевшие. Встречались на литературных семинарах в Курске. В мои приезды в деревню к матери виделись во Льгове, в его доме на территории бывшей усадьбы князей Барятинских, почти у самой башни Шамиля, городской достопримечательности. Ездили по грибы в Банищанские леса, заседали за стол, разговаривали разговоры.

Было время, - и у него блестели глаза. А о таких слава ходит. Но был поперечник. Независимость суждений, как мне тогда виделось, поднимал выше правды. Свободу поведения иногда рискованно ставил выше тусклых общественных условностей. Что-то было в нём непокорное, строптивое. В беседах возражал твоим доводам, будто доискиваясь до иных, всё объясняющих смыслов в той картине мира, которая сложилась в его сознании и воображении.

Рассказывал об алтайской отчизне, о самых исконно шукшинских местах, о родственниках, подпавших под революционную раскассировку и пролетарские репрессии. В его роду оказался известный алтайский художник Григорий Гуркин, креститель Алтая архимандрит Макарий (Глухарёв) находился в долгом миссионерском общении с домом Ороевых. А направлен на Алтай отец Макарий был из Курской епархии...

Саша унаследовал русскую культуру и русский язык как родные, чем, видно, обязан был вечным седеньким русским старушкам, учителям русского языка и литературы, которые в бывшем Советском Союзе повсеместно несли свою тихую проникновенную миссию.

Службу в армии закончил в военной части под посёлком Ука на восточном побережьи Камчатки. Стоял в охране объекта космического слежения. С его поста виднелся туманный берег острова Карагинского, на маяке которого спустя два или три года поселился автор этих строк, в бинокль пытливо изучавший непонятный светящийся шарообразный объект на возвышенности противного берега... Общее камчатское прошлое иногда забавляло нас теснотой случайных сближений. Впрочем, романтики всегда где-то пересекаются.

В юности, как и я потом, он, один из многих молодых романтических нетерпеливцев, в поисках впечатлений, непридуманных трудностей и простых удовольствий просквозил страну с севера на юг, с Дальнего Востока

О городе: 
Категория библиотеки: