Агеев Б.П. Ещё из вахтенного журнала.

ПОРАЗЪЕХАВШИЕСЯ

ВЫСШИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ КУРСЫ НАЦИОНАЛЬНОГО ОТКОЛА 1989-1991 г.г..

Перестройка... Потянуло сквознячком перемен, взреяли надежды на обновление жизни, на очищение общества, а на окраинах Союза уже затлевали смуты. Набор Высших литературных курсов 1989-1991 годов известный филолог, ведущий курса по языку художественных произведений, фронтовик, профессор Леонард Юрьевич Максимов называл особенным. «Это первый набор, где нас слышат!» Должно быть, все предыдущие наборы талантливых людей обладали свойством непостижимой замкнутости, когда особинки ведущих семинаров, или находки преподавателей, исследователей творчества Есенина, скажем, или Достоевского, отскакивали от слушателей ВЛК, как горох от стенки. Никто тогда и не предполагал, что высшие достижения русской культуры окраинные интеллигенты, которых по разнарядкам отправляли на ВЛК, вряд ли присваивали, считая дополнением к собственным планам, но по большей части приезжали обучаться сепаратизму. И в том вольно или невольно Литературные курсы заботливо их охраняли и взращивали. Говорю «невольно» исходя из уверенности, что ложно понятая идея интернационализма смутила истинные цели и проблемы взаимодействия народов и племён безликого Советского Союза. Идейная практика тогдашнего партийного руководства состояла в возвышении национальных особинок, пестовании новых племён и наций и, таким образом, закладывалась и неизбежность откола по этническим признаком целых республик и краёв. Опасность сохранилась до последнего времени. Уже в начале этого учебного, 1989 года, будто спохватившись, покинули семинары и вернулись на свои родины молдаванин Николае Попа, литовская поэтесса (забыл её фамилию). Периодически отъезжали и возвращались и другие национальные интеллигенты, – и только мы, сиволапые, ещё ничего не подозревали…
В этом смысле интересно будет взглянуть на атмосферу семинаров и на отношения различных племён и народов на курсах помянутых лет… Тем более, что возникают странные переклички времён, а стычки страстей в том времени вдруг получают накалённый отзвук в современности. Раскладываю на столе немногие фотографии, снятые штатным фотографом Литинститута Чирковым. Особенность их в том, что из десяти фотографий - семь или восемь получались нерезкими. Должно быть, в той нерезкости заключался какой-то художественный приём. Вспоминаю поимённо тех, кто приезжал по разнарядкам от союзных республик, поэтов-критиков-прозаиков-драматургов… Многие лица память уже подёрнула пеленой забвения.

В закоулках сумрачных коридоров в доме по улице Добролюбова тогда ещё мелькала тень крылатого коня с золотыми удилами. Бряцал звонкими струнами бард Николай Шипилов, пронзая огненным взором сомлевшую очередную литинститутовскую музу, запевал сочным баритончиком знаменитые строки «После бала». Семейский казак Степан Лобозёров отмечал в узком кругу мхатовскую премьеру спектакля по своей новой пьесе – он входил и в моду и в новую для себя богемную жизнь.

За одной проницательной для звуков стеной в комнате №730 общежития на улице Добролюбова плакал новорожденная дочка поэта Голубовича. За другой стенкой поэт Иван Машин декламировал под гулкий перебор струн стихи Лорки «Начинается плач гитары…», - а потом ревел то ли с тоски, то ли от восторга… Так происходило с ним каждый день после получения стипендии.

Уже съездил (можно стало) на родину предков в Германию поэт из Казахстана Саша Шмидт, внук пленного немца Первой мировой войны и русской. Высокий, русоволосый, голубоглазый. Про себя я называл его русским агентом немецкого происхождения на мусульманском востоке. Он уже должен был занять должность директора русскоязычного республиканского издательства «Жазуши» в Алма-Ате. Границы открылись, позвали далёкие родственники. Съездил, вернулся. С восхищением рассказывал о великолепных немецких дорогах, об устройстве западной жизни, об их непостижимом порядке… «А когда проехал Брест и поезд потащился по русским просторам, посмотрел я на нашу бедность... И, знаешь, Борис, слёзы навернулись…»

Два монгола. Их почему-то любили, хотя в пристрастии к литинститутовским пьянкам они замечены не были. Один довольно свободно говорил по-русски, другого называли Хуанган. До сих пор не знаю – фамилия это, или имя. Но он не обижался, когда его так звали. Сухенький, маленький, с зачёсанными набок прямыми редкими волосами, грубым лицом не монгольского, а, скорее, тибетского типа. Сообщили, что - из пастухов в степном аймаке, писал стихи. Прилежно ходил на семинары и лекции, внимательно выслушивал всех доцентов и профессоров. Ни разу не слышал от него слова по-русски, потому и не уверен, что он хоть кого-то понимал на ВЛК. Однажды подсмотрел, как он писал каракулевыми буквами непонятные слова в тетради. Должно быть, увёз её в свою степь, на пастбищах продолжал внимательно изучать конспекты, осмысливая прожитый опыт, а потом писал монгольские стихи. Надеюсь, он оказался одним из немногих заграничных слушателей ВЛК, которому курсы пошли на пользу.

Двое армян. Поэт Норайр Багдасарян с тонким лицом и длинными поэтическими кудрями. О, как он метался по коридору, бегал звонить по ненадёжной связи в разрушенный город, где оказались его родственники - когда случилось катастрофическое землетрясение в Спитаке. Они избежали участи быть погребёнными в развалинах, но погибли дядя Норика и кто-то из его племянников. Армен Агабабян на курсах присутствовал временно и ничем не запомнился. Коротко стриженный, с пристальным взглядом исподлобья. Из националистов. Впоследствии, как я узнал, он погиб в боях в