Агеев Б.П. Ещё из вахтенного журнала.

жизнь потом и сложилась в открытом общении с людьми и миром. В противоположность ему мне приходилось искать уединения в большой семье: пятеро детей, отец с матерью, одна из бабушек, а то ещё жила троюродная сестра откуда-то из Белореченска. Это началось сразу, как освоил чтение. Книги занимали моё воображение и свободное время, а чтение превратилось в род тихого, но навязчивого заболевания. Старые люди в деревне не одобряли такой привычки, считая её опасной: «Зачитается»… Значит, уйдёт в вымышленный мир, отгородится стенами бумажных страниц от реальности жизни.

Был готов к чтению в любую минуту: читал на уроках в школе, положив книгу под парту на колени, ночью читал с фонариком в постели под одеялом, пока не садилась батарейка. Мать посылала в лавку за керосином, а я ехал на велосипеде, удерживая книгу на руле и одним глазом смотрел на дорогу, другим – в страницу. Читал за едой, пока мать не отбирала книгу: «Память заешь!» Была и такая примета…

Тишком заползал на сеновал в сарае и в самом дальнем тёмном углу ложился на хрусткое сено под дырку от гвоздя в шифере, откуда в раскрытую книгу бил тонкий лучик света.

В сене шуршали мыши, вокруг сарая по огороду бродили и кричали сёстры, искала мать – а я не отзывался, забыв обо всём на свете. И только когда во дворе мать начинала доить вернувшуюся из похода по травяным балкам корову, тихо спускался с сеновала, выскальзывал в дверь и, как ни в чём ни бывало, представал пред очи сестёр.

Корову нужно было попасти до заката, чтобы было что подоить утром, перед новой отправкой под пригляд деревенского пастуха. А кроме меня, всегда готового, попасти корову других не находилось…

Теперь и не помню корову, которую пас на прогоне. Звали ли её Зорькой или Муськой, была ли бурой масти или белой с чёрными пятнами… Остались в памяти общие приметы. Невысокая, скорее мелкая – а мелкие коровки как раз дойкие. Несуетная. До этого приходилось пасти её с бычком либо тёлкой – до той поры, когда их можно было привязывать к колышку на лужке у дома – на самовыпас. Они по-детски резвились, взбрыкивали, залетали в ров, карабкались на валы прогона. А потом посовывались к мамкиному вымени…

Подступал для каждого свой срок, подросшего бычка продавали, тёлочку-ярку уводили на осеменение. А старую корову отец однажды ранним утром увёл по прогону пешком – на льговскую бойню. Мы плакали, расставаясь с нею. Сёстры гладили её по боками, чесали за рогами, корова стояла смирно, нежась прикосновениями. А на прогоне хватала на ходу с обочины последний пучок начинающей сохнуть травы…

Но корова, которую пас на прогоне – вечна. Образ её необходимого семье, кроткого существа отпечатлелся в благодарной памяти. Пока она стригла траву на прогоне, временами под угрозой хворостины покушаясь на колхозные зеленя за его пределами, я раскрывал книгу и внедрялся в хитросплетения отношений между мустангерами и кабальерос. Над кочановскими просторами свистело лассо, звучали в оврагах отдалённые винчестерные выстрелы, скакал по полям всадник без головы. Зорька не доходила даже до коленного поворота прогона в его середине, трудолюбиво поворачивала обратно на другой ров. И, наконец, пресыщенная, поворачивала ко мне голову и в её лиловых круглых глазах отражалось недоумение, смешанное с упрёком: «Когда ж ты начитаешься? Домой пора!..»

ПОРАЗЪЕХАВШИЕСЯ
ВЫСШИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ КУРСЫ НАЦИОНАЛЬНОГО ОТКОЛА 1987-1989 г.г..

(Окончание. )

Несколько человек из нашего набора во власть сходили. Вспоминаю питерского прозаика Женю Туинова, поэтов Зелимхана Яндарбиева из Чечни, Владимира Шовкошитного с окраины… Одни ушли оттуда с отвращением к открывшейся им изнанке политической жизни (Туинов даже написал книгу о своём хождении во власть в составе бригады Жириновского), другие остаются до сих пор заурядными функционерами власти, третьи сделали политику орудием своих амбиций и талантов – и превратились в её жертв, как второй президент «Чеченской республики Ичкерия» Яндарбиев. После ликвидации «Ичкерии» он уехал с международной бандитской кассой на арабский восток, и был подорван в Катаре в машине вместе с охранниками и малолетним сыном (сын выжил).
…С каникул, которые я провёл на родине, привёз вырезку из районной газеты, посвящённую имаму Шамилю, актору Кавказской войны. Князь Барятинский доставил с Кавказа пленённого имама в своё имение Марьино, а по дороге Шамиль молился в специально построенной к его приезду башне в городке Льгове Курской губернии. Она стала местной достопримечательностью и сохранилась до наших дней. Вырезку показал Зелимхану, думая, что она его заинтересует, как историческое свидетельство. Тот пробежал её глазами и вернул с холодной усмешкой: «Шамиль - не чеченец». Шамиль, действительно, был аварцем, но пытался объединить все многочисленные, как песок морской, кавказские племена в одно государство на религиозном основании - и уже за одну эту попытку мог вызывать интерес историка народов Кавказа. Однако Яндарбиев оказался своеобразным историком…

В Малом зале Центрального дома литераторов Зелимхан проводил встречу интеллигенции Москвы и складывающейся в те годы в Москве