Асеев Николай Николаевич. Поэтический цикл "Курские края"

ДОМ

Дом стоял

у города на въезде,

окнами

в метелицу и мглу,

близостью

созвездий

думалось

и бредилось ему.

Зоревое пламя било в стекла,

плыл рекой туман,

дом дышал

густыми коноплями,

свежестью,

сводящею с ума.

Он хотел

крыльцом скрипучим дергать,

хлопать ставней,

крышей грохотать,

дом хотел

шататься от восторга,

что вокруг

такая благодать.

Что его

до стрех обстал подсолнух,

рыжей рожей

застил от других,

точно плыл он

на прохладных волнах

калачей

и лопухов тугих.

Что с того,

что был он деревянным,

что приштопан к камню,

в землю врос, —

от него

тянулись караваны

свежих рощ

и вороненых гроз.

Он кружился с ними,

плыл и таял

и живущим помыслы

кружил,

до него

от самого Китая

долетали

синие стрижи.

Он кружился

и гримасы корчил,

млел огнями,
т

ьмою лиловел,

и его

ветров весенний кормчий

вел

других ковчегов в голове.

А когда

рябила осень лужи

и брало

метелицей кусты,

дому

становилось хуже:

он стоял

примолкшим и пустым.

Только это —

с улицы казалось,

а внутри

он полон был и жив,

даже если

вызывал он жалость,

сам себя,

смеясь, ловил на лжи,

так как—

зорь зарозовевший иней,

стекол

заалмаженный узор

вспыхивал и цвел,

как хвост павлиний,

синей и зеленой

бирюзой.

И дымясь под первою

порошей,

коренастый,

тихий,

небольшой,

он вставал

опять такой хороший,

со своею дымчатой душой.

И тепло запечное

не тратя

и забив оконные

пазы,

по косым,

линованным тетрадям

он твердил

столетние азы.

И такой же тишью

невредимы, заморозком

взятые в тиски,

по соседству

подымались дымы,

буден безголосые свистки.

В доме —

плыли тени

кошки, кружки,

фикуса, луны,

детских откровений

и смятений,

тишины

и старины.

Сквозь пазы

растрескавшихся кафель

плыл жарок

и затоплял края,

где басовый

стариковский кашель

гул вливал

в рассохшийся рояль.

В доме —

пели птицы—

сойки,

коноплянки и клесты.

И теперь еще

мне щебет снится,

зори, росы,

травы и кусты.

И теперь...

глаза бы не глядели,

уши бы не слыхали

иной,

кроме той

передрассветной трели,

что будила

детство за стеной.

И когда,

тавровое мещанство,

я теперь

смотрю тебе в глаза,

я не знаю,

где я умещался,

кто мне это

в уши насказал.

Может, в клетке,

может, из-за прутьев,

горькой болью

полный по-зарез,

в сны мои

протискивался

грудью

свежезаневоленный скворец?!

Потому

не дни,

не имена я,

темный страх

в подзорье затая,

лишь тебя

по бревнам вспоминаю,

дом мой, сон мой,

ненависть моя!

1930