Агеев Б.П. Ещё из вахтенного журнала.

этническое окукливание. Прошлое было общим…

Славяне милые, все мы – однокровки.
С прекрасной крапинкой, как Божии коровки
Ползём по светлым пажилкам листа,
Как по ладони своего Христа…

И вот до края доползли, сдаётся,
Отмеренных времён…
Нам остаётся
Расправить крылья, взнявши дух и плоть –
Ведь опускает длань Свою Господь…

Имелась ли в виду в стихотворении судьба общего славянского племени на той стадии национальной зрелости и силы, когда оно станет вершить историю в духе полного Божьего доверия? А может, поэт предвидел богооставленность славян в том полёте, за которым следуют «отмеренные времена», ведь по чтению от обратного, с конца, можно и так освоить стихотворение. На примере событий на окраине судьба части славянского племени с его «духом и плотью», переменившей имя и впавшей в откольническую ересь, привела к духовной нищете, к самоистребительной ненависти.

Может быть, Лёня в своей глубине ощущал, что отказ от владычного русского языка и переход на трасяницу – лишь начало незавидной судьбы, подобной окраинской? И уже использовал высокие речения, навеянные новозаветными смыслами и перекличками. А единственно во Христе несть ни эллина, ни иудея…

Года два назад попробовал в интернетных чащобах аукнуть Лёню, разведать о его судьбе. Хотелось думать, что продолжились его поэтические бдения, да и житейски всё у него сложилось благополучно. И не хотелось думать, что переменил жену и семью, как случается у иных ветреных поэтов, - откуда и до перемены веры недалеко. Не хотелось также думать, что впал он в этническую ересь и превратился в одного из оголтелых нациков, идеологов «освобождения от империи» и «возвращения к истокам». Нет, он был серьёзный человек.

…И узнал только, что Лёня оставил стихи. Он теперь их не пишет.

Не берусь судить о причинах. Возможно, не было никакого решения, если знать, что с годами поэтический огонь теряет накал, и, как в двадцать лет прекращается физическое развитие человека, так и годам к сорока способность поэта пересоздавать образное поле естественным образом постепенно угасает…

Но разве Леонид Голубович перестал быть Поэтом?

…Павел Гирнык, окраинский поэт. Плотный кругляшок с Хмельниччины, с круглым же лицом, волоокий, с вислыми казацкими каштановыми усами. О таких говорят: всегда готовый к улыбке.

Нет, ничего унизительного для Паши я не написал. Он поэт, хотя и с большой чудинкой - и получил из рук тогдашнего премьера какую-то важную окраинскую награду за литературные труды. Просто начиная с одесской бойни мая 2014 года такая страна, как Украина, перестала существовать и превратилась в дальний околоток славянства, окраину.

Как многие национальные авторы на творческих семинарах ВЛК, он имел льготу писать на своём деревенском наречии, называемом мовой. Переводить Павло Гирныка у меня не хватило ни сил, ни воображения. Воспользовался переводами из подборки, выложенной в интернет любителями его творчества.

Уповай не на Бога, очнись
и прозрей, человече,
У тебя остаются лишь ветер, сова и свеча.
И восстанешь с колен,
позовёшь наугад среди ночи,
И падёшь головой на каменья небесных тенёт.
И кого ты ни встреть —
отвернут от тебя свои очи.
И кому ни молись —
слово тотчас тебя проклянёт.
Так неужто листаешь ты жёлтые эти страницы,
Лишь бы только увидеть —
средь месива крови и лжи —
Как народ, будто камень,
растёт на разрытой гробнице,
И пытается голос подать в её мёртвой тиши?..

Как сосуществуют в одной строке «ветер, сова и свеча», или «каменья небесных тенёт» - представить хотя и трудно, но можно. Однако в какой реальности они смогли бы находиться рядом, непостижимо читателю. Речь скорее всего может идти о той степени шизофрении, когда «назначенные» поэтом смыслы предметов или явлений отказывается сопрягаться с их вещной «конкретикой», вызывая ответную читательскую шизофрению. Вычурная, издуманная образность мутит и перегружает авторское высказывание так, что теряется связь с мерой свободного отображения действительности, отсылая такой «стиль» в область поэтической глухомани. Но кому-то нравится…

Всегда важно понимать, зачем человек пишет. И можно догадаться о свойстве его души, о побудительных мотивах творчества. И познать характер его музы. В глубине Пашиной души, думается мне, в сокровенных подпольях личности его гнела и язвила обида. Оттуда минорный строй его поэзии, тяжёлые стилистические обороты, художественная нестройность, натужность поэтических конструкций…

Он оказался из упоротых. Из тех, в кого галичанскими и польскими ветрами надуло бред об окраинском народе, особом от русского, от которого и все страдания… В справке о поэте-руховце Павло Гирныке написано, как он одним из первых в горбачёвское время «…на Подолье развернул сине-желтое национальное знамя». Участвовал в групповой голодовке в Хмельницком; через два дня демонстративно голодающие с площади ушли, «а Павла и ещё четырёх безумцев через девятнадцать суток отправили в реанимацию... Это из него, и из таких, как он, безрассудных и непрагматичных его